фантасмагория

Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

фантасмагория > Цитатник пользователяПерейти на страницу: « предыдущуюПредыдущая | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | следующуюСледующая »


суббота, 10 июня 2017 г.
RE: Дневник персонажа | Реймонд Sсhwarz в сообществе Летописи Драгомира 19:04:16

Небо станови­тся ближе с каждым днем.

­­

245 год Четвертой эры.
Особняк семьи Крайчек, Лоберрия.


­­

По огромному особняку эхом разносились мелодичные звуки поющего под пальцами ее старшего брата клавесина. Гости чинно слушали, кивая, молодые леди скрывали улыбки за веерами, стреляя глазками в музыканта, чьи длинные, тонкие пальцы скользили над клавишами из слоновой кости, а золотисто-карие глаза были закрыты. Почти каждый гость сейчас думал о Себастьяне Линкольне, который полностью утонул в создаваемой им мелодии, отдавая всего себя инструменту – новому и бесконечно прекрасному, словно созданному самими богами. Последние звуки весенней капелью застыли в тишине замершего особняка, что разорвалась изысканными комплиментами лишь когда руки пианиста легли на колени. Но тот только чуть улыбнулся, не обращая внимания на теплые слова, и благодарно поклонился Седрику Крайчеку, хозяину поместья, сегодняшнего вечера и чудесного инструмента. Герцог остался доволен, и его сын, Александр, заметив благосклонный взгляд отца, вовлек юношу в беседу вместе со своими сыновьями, что вызвало радостные улыбки на лице родителей Себастьяна. Эдит, сестра будущего графа, поджала губы и незаметно ускользнула в соседнюю залу.
Помещение было не столь обширным – скорее всего, семья Крайчеков проводила здесь более камерные вечера. Уютные диванчики, красивые картины и приятные пастельные тона интерьера делали его не слишком гнетущим даже при царящем синеватом полумраке. Эдит вздохнула, сжимая тонкие руки перед грудью. Из залы снова доносились звуки клавесина, но далеко не столь красивые, как раньше. Грубоватые, более резкие, импульсивные. Себастьян бы сказал, что несчастный инструмент избивают корявыми руками. Эдит поглядела на свои кисти – маленькие, узловатые, с коротковатыми пальцами. Корявые, как и вся она. Симпатичная, но не красавица, ладно сложенная, но не привлекательная, образованная, но не умная. Пустая кукла, которая никак не могла найти себе набивку в виде хоть какого-то смысла. Когда-то давно мать в сердцах сказала отцу, что такой дочери даже мужа найти не удастся, никакой дворянин не посмотрит на замухрышку. Прошло не меньше десяти лет, а маленькая девочка, что подслушала злые слова, до сих пор сжималась внутри Эдит, пряча норовящие сорваться с ресниц горячие слезы.
Послышались шаги со стороны залы. Девушку словно окатили ледяной водой, и она едва успела скрыться за тяжелой портьерой, зажимая дрожащими руками рот. В залу зашли герцог и его мать, леди Оливия. Поступь герцогини была легка, силуэт, тенью видный сквозь портьеру, изящен и по-королевски статен, а голос, пусть и тихий, поражал удивительными мудростью и силой. Она покидала праздник, сославшись на усталость, но с обрывка разговора Эдит поняла, что герцогиня спешила к болеющему мужу, что не смог даже присутствовать на вечере. Сын провожал ее, пока внук искусно держал внимание гостей.
– Он будет прекрасным наследником, – молвила Ее Светлость.
– Время покажет, – осторожно поддержал мать Седрик.
Хозяева ушли, а Эдит все так и стояла за портьерой, глотая слезы. Как и многие, она восхищалась леди Оливией, чьи изысканную утонченность, остроумие и удивительную мудрость не могли очернить даже темные чары, которыми она владела. Талантливая чародейка, достойная собеседница для любого ученого мужа, счастливая жена, мать, бабушка и даже прабабушка – она отвечала улыбкой на любые колкости в свой адрес и гордо шла дальше по жизни. Живая икона, настоящая легенда. Эдит никогда не стать такой. Нет, ей даже не стать достойной разговора с герцогиней, тогда как брат, надежда и опора семьи, удостоился чести поцеловать ей руку и заслужил комплимент за игру. Себастьян всегда был талантлив и удачлив. Эдит же считала, что повезло хотя бы родиться.
Девушка, наконец выйдя из-за портьеры, поймала свое размытое отражение в оконном стекле. Щеки раскраснелись, слезы пятнами украшали перчатки. Жалкое зрелище. Родители никогда не скажут ей в лицо, но наверняка им стыдно говорить о такой дочери. Шрам на сердце от давно забытой матерью фразы болел не переставая. Она была ни на что не способна сама, но пока боги не отнимали столь жалкую жизнь, Эдит пыталась. Пыталась делать хоть что-то, чтобы не разочаровать родителей, не быть позором для брата, обузой для всей семьи. Сжав плотнее полноватые губы, девушка смотрела на пятна слез на перчатках, и те слабо, непослушно стали обращаться в небольшие капли, исчезая с материи. Дар проявился у нее очень поздно – когда ей было почти шестнадцать, и до того момента девушка с каждым днем чувствовала себя все более виноватой, больной, прокаженной. Спрашивала у матери, бывали ли в семье Линкольнов не-маги, на что та лишь пожимала плечами, растерянно поднимая глаза на отца, который убеждал Эдит, что все придет к ней в нужный час. Но в момент, когда дар наконец проявил себя, страх оказаться белой вороной в семье потомственных колдунов сменился страхом быть слабой, никчемной, ненужной. Колдовство поддавалось ей плохо, и брат, преуспевавший на этом поприще (как, впрочем, и на любом другом) гораздо лучше сестры, утверждал, что всему виной неуверенность. Но это не помогало.
Пальцы плыли в тумане перед глазами.
«Всему виной слезы. Вот дура», – едва дыша, подумала Эдит, и капли, дрогнув, упали обратно на руки, а мир ушел из-под ног.
Теряя связь с реальностью, юная Линкольн подумала, что умирает, и сердце кольнул страх за родных, что будут поставлены в неловкое положение, как и хозяева вечера. Негоже умирать в чужом особняке, в комнате, где тебя не должно быть, заплаканной, раскрасневшейся. Но удара о паркетный пол не последовало – что-то подхватило Эдит и мягко опустило на диван.
– Вы в порядке? – сквозь туман в голове услышала девушка и с трудом приоткрыла золотистые глаза. К щекам мигом прилила кровь, сердце, словно застывшее ранее, застучало гулко-гулко.
– Да, благодарю Вас. Простите, что доставила беспокойство, я уже...
– Сидите, – крепкая рука Адама Крайчека, правнука леди Оливии, остановила порыв Эдит. – Я открою окно. Здесь невыразимо душно.
Лунный свет внес в комнату новые краски. Эдит стыдливо опустила глаза, понимая, как виновата перед хозяевами дома и сколь ужасен ее нынешний вид.
– Вы кажетесь расстроенной, – недвусмысленно намекнул Адам, садясь рядом с леди на диван.
– Простите, – одними губами шепнула Эдит.
– Простить?
На лице молодого Крайчека застыло искренне изумление. Эдит дрогнула, как спугнутая пташка, и подняла глаза на будущего герцога лишь когда плечо ее заботливо, но крепко сжала мужская рука. Из главной залы вновь доносилась мелодия клавесина, певшего под пальцами Себастьяна.
***

253 год Четвертой эры.
Особняк семьи Крайчек, Лоберрия.

Эдит Линкольн заламывала руки, тяжело дыша, мечась по камерной зале особняка Крайчеков из угла в угол, готовая то броситься из окна, то схватиться за нож. Страх пропитывал все ее существо, и каждый звук, доносящийся из любой из соседних комнат заставлял сердце девушки замирать как в последний раз. Когда раскрылась дубовая дверь, она оказалась к выходу слишком близко и от неожиданности отскочила назад, чуть не упав и прижав к лицу руки. В залу тяжелым шагом вошел грузный седовласый герцог Оскар, хромая и опираясь на красивую трость с набалдашником в виде головы пса. Широкое лицо его было в морщинах, покрытое испариной, дыхание тяжелое, выдавающее больного человека, но взгляд черно-серых глаз горел праведным гневом. Несколько мгновений они смотрели друг на друга – медленно затухающий мужчина и молодая девица, что никак не могла расцвести, – пока герцог не махнул рукой, отчего все свечи, бывшие в помещении, резко зажглись. При свете фигура Оскара не казалось столь грозной, скорее уставшей, но Эдит все равно отшатнулась, словно сжечь маг хотел и ее.
– Не бойся, девчушка. Все хорошо будет.
Низкий бас Оскара перешел в сиплый кашель, и, словно вызванная приступом, в комнату вбежала леди Оливия. Острый взгляд ее скользнул по зажженным свечам и укоряюще стрельнул в мужа.
– Не смей больше мучить себя.
Строгий голос Оливии оставался холоден, но Эдит явно чувствовала в нем беспокойство. Его Светлость в любой момент мог слечь с приступом, после которого его жизнь будет не спасти, и малейшее колдовство давалось ему с трудом. Но лишь так герцог мог выплеснуть бушевавшее в сердце негодование.
– Я не могу, Лив. Не могу. Они позволяют себе слишком многое. Нужно было мне не слушать Седрика и ехать к королю самому, если в его рыжей голове не удерживаются такие простые мысли как чертово уважение к магам! Эти некроманты были как волки, потревоженные на их территории. И кем потревоженные?
– Оскар...
– Правительственными шавками. Развороши змеиное гнездо – и змеи нападут, начини истреблять змей – и они затаятся, чтобы изготовить еще более страшный яд. Этой войной он лишь губит людей!
– Оскар, – чуть настойчивей воззвала Оливия, но муж явно не желал успокаиваться, и лишь очередной приступ кашля заставил его замолчать.
Герцогиня осторожно поддержала ослабшего супруга, и тот, откашлявшись, тяжело вздохнул – столь синхронно с вздохнувшей женой, что Эдит невольно поразилась.
– А страдают такие вот дети, – кивнул на юную Линкольн герцог.
Оливия оглянулась на Эдит и сочувственно улыбнулась. Казалось, в ее холодных голубых глазах отражается и замерзает навечно вся скорбь, что сжигает изнутри мужа, и сама женщина словно хранит тысячи, десятки тысяч тяжелых воспоминаний, оседающих пеплом в сердце Оскара.
– Пойдем. Тебе нужен отдых, – обратилась герцогиня к супругу, а после грустно посмотрела на Эдит: – Простите.
«Простить?» – эхом повторила про себя Линкольн, замирая в реверансе и провожая взглядом уводящую Оскара Оливию. Она видела гораздо больше причин винить себя, а не Крайчеков – находится сейчас в чужом доме, любезно принятая семьей, что всегда казалось ей не замечающей ее. Ведь она не талантливый брат, не боевой маг-отец и даже не умница-мать, а лишь Эдит. Простушка-Эдит, недостойная ничьих взглядов. Эдит, к которой в дом ворвался в начале ночи Седрик Крайчек, насильно уводя к себе, плачущую, дрожащую и сжимающую в пальцах кулон с портретами Себастьяна и отца с матерью.
Они с братом ждали возвращения родителей, когда вернувшийся слуга сообщил, что, по слухам, группа магов смерти устроила засаду и хочет уничтожить отряд военных, во главе которых стоял граф Линкольн. Гонения, что наказал начать король, были восприняты некомантами крайне агрессивно, и Эдит не смела думать, можно ли было договориться, как собирался действовать Оскар с сыном и внуком. Только маг сможет понять мага. Только маг сможет держать мир в равновесии – так утверждал Оскар, повидавший уже королей пять на своем долгом веку, а Эдит не смела думать иначе, чем говорили ей люди, что вызывали ее уважение. Покорная, тихая, правильная, за последние годы она научилась у Адама Крайчека одному – никогда не оставлять тех убеждений, которых держится, даже если мир вокруг обратится в руины. И Эдит держалась. Держалась, когда брат, узнав о засаде, оседлал коня и ринулся с парой слуг навстречу отряду, послав гонца в стоящий неподалеку особняк Крайчеков с вестями. Держалась, когда Седрик посадил ее на лошадь и велел скакать прямиком к его родителям, пока сам с сыном, внуком и отрядом верных людей помчался на помощь Линкольнам. Держалась, видя такие человеческие смятение и страх на лицах казавшихся раньше неколебимыми и далекими Оскара и Оливиии. Держалась, слыша шум внизу и взволнованные голоса вернувшихся мужчин. И лишь тяжело осела на диван, когда в комнату, зовя прадеда, вошел Адам.
Взгляд молодого Крайчека был растерян, на лице и руках его была кровь. Похолодевшие пальцы Эдит сами собой сложились на груди в молитвенном жесте, а взгляд трепетал, как огонек грозящих вот-вот погаснуть свечей.
– Мне очень жаль.
Одной фразой маг огня заставил глаза Эдит потухнуть, губы – дрогнуть, а сердце – сжаться.
Казалось, еще вчера мать играла им с братом на старом клавесине старинную колыбельную, пока брат читал послание отца, что наконец возвращается со службы. Еще вчера теплые ее пальцы укладывали черные пряди Эдит в красивую прическу, а мягкий голос убеждал, что она стала настоящей красавицей, сколь бы сама не утверждала обратное. Еще вчера отец говорил, что при успехе по возвращении домой возьмет семью в столицу, где они смогут попасть даже на королевский бал. Бал, который теперь король устроит на костях, объявляя некромантию незаконной по всей Лоберрии, как случилось уже во многих странах мира.
Хрупкая, маленькая Эдит. За что тебе держаться теперь?
Губы предательски дрожали, а с длинных ресниц сорвались слезы на побелевшие щеки. Горло сжимало спазмами, но реветь в голос было нельзя. Не положено. Не стоит позорить семью.
– Ну же, миледи*... – Адам протянул руку, но замер, так и не коснувшись белого открытого плеча, на котором лежал выбившийся из прически черный локон.
Чужой голос обрушил на Эдит весь груз, что ложился теперь на ее плечи. Единственная оставшаяся наследница.
Всхлип получился слишком громким. Нельзя. Не здесь. Не...
Мужские руки подняли девушку на ноги и крепко прижали к груди будущего герцога. От него пахло потом, конским и человеческим, кровью, смертью и пламенем.
– Я не хочу быть графиней, – едва слышно произнесла девушка сквозь слезы. – Я не справлюсь.
– Не будешь, – столь же тихо прошептал Адам. – Никогда не будешь. Твой брат жив, только ранен.
Пальцы Эдит дрогнули, сминая рубашку на груди Крайчека.
– А ты станешь герцогиней, – еще тише произнес маг, склонившись к самому уху девушки, и та почувствовала, что его щеки тоже мокрые от слез.
В ту ночь Себастьян Линкольн унаследовал титул и земли отца, из-за ранения навеки лишившись возможности играть на клавесине, как раньше. Александр Крайчек стал следующим герцогом, похоронив погибшего отца, а вскоре – и деда, не выдержавшего потери. Леди Оливия облачилась в траур, что не снимала до конца своих долгих лет, словно застыв прекрасной скульптурой, которой помнил ее супруг, лишь платиновые пряди ее волос обрели серебристо-седой цвет. Эдит продолжала держаться – ради отца и матери, ради мелодий, что играл брат, ради истин, что по глупости агрессивного короля не спасли ее родителей, и ради Адама, что возьмет ее в жены через долгие тридцать семь лет.

*Миледи – обращение к графине, однако использовано Адамом как просто уважительное обращение к девушке.

***

Предположительно 508 год Четвертой эры.
Особняк семьи Крайчек, Лоберрия.

В огромном особняке – ее особняке, их особняке – царила бесконечная тишина. Ветер играл пушистой бахромой на канатах, что держали портьеры окон открытыми, и в солнечном свете кружились пылинки, золотистые, словно пыльца. Дом мерно дышал. Вдыхал. Выдыхал. Медленно, неспешно. Закрывал усталые глаза и вновь устремлял затуманенный взгляд в пустоту. Такой же, как Эдит Крайчек, держащая исхудалые, узловатые руки на коленях и то сжимая бархат темно-зеленого, почти черного платья, то расправляя складки. Она почти не слышала, как хроматической гаммой по всей клавиатуре вздохнул старый клавесин в зале, прежде чем печально, чуть фальшиво запеть столь хорошо известную им с братом колыбельную. Это Себастьян вернулся из прошлого, где рука еще слушалась его и легко, будто порхая, касалась клавиш слоновой кости. И дом лишь замер, слушая игру молодого Линкольна.
Эдит повернула руки ладонями к себе. Все такие же грубые, с коротковатыми пальцами, совершенно неприспособленными для столь чудесной игры. Зато она умела замечательно вышивать. И плела дочери прекрасные косы. И оправляла супругу камзол так, что он был опрятнее и представительнее всех даже на королевском балу. Ладони чуть дрожали, и вдруг над ними, словно по волшебству, застыли капли. Еще. Еще. Словно дождь. Нужно сказать смотрителю, что прохудилась крыша. Или дом просто плачет, и его слезы срываются с ее ресниц.
С тихим скрипом отворилась давно не смазанная дверь, и капли, дрогнув, упали на ладони. Эдит подняла взгляд и увидела высокий силуэт в черном – стройный, статный, но размытый от застилавшего глаза и разум тумана. Она судорожно вздохнула, не сразу смогла встать с прохудившегося дивана, протянула дрожащие руки и упала в крепкие объятия пришедшего мужчины. Мокрые ладони ее сжались на лацканах потертого дорожного пальто, на ощупь прошлись до плеч, по шее, оправили волнистые пряди челки, легли на гладко выбритые щеки. Она не заметила, что мужчина выше, чем ей привычно, что нет так любимых ею строгих усов, что скулы не столь остры, а волосы – длиннее, чем нужно.
– Адам, – на выдохе шепнула женщина, пряча лицо на груди мужчины и беззвучно плача в его осторожных объятиях.
Мелодия клавесина становилась все громче, все обширнее, словно ручей, что, разливаясь, обращался в реку. От мужчины пахло конским потом, кожаной одеждой, табаком и пламенем.
– Ты нашел их? Нашел обоих? Где Лина?
Эдит смотрела в столь знакомые серые глаза со страхом и безграничной надеждой, не видя смятения, не слыша иной, слишком молодой, надломленный голос:
– Лина... мертва.
– А Рей? Где наш сын?
Золото глаз женщины прожигало хуже раскаленного металла. Молчание было страшным. Взгляд Эдит на миг стал испуганным, а после потух, словно потушенная волей мага огня свеча. Опустив седую голову на плечо мужчине, герцогиня глухо зарыдала, обнимая вновь обретенного «мужа» дрожащими руками. Она слишком долго держалась.
Похолодевшие ладони единственного сына легли Эдит Крайчек на корпус – одна на спину, другая на грудь, – и между ними дрожало ее горевшее сердце.
­­

Клавесин, печально поскрипывая, пел под пальцами Гилберта Линкольна, что любил музыку не меньше, чем его отец, Себастьян. Из соседней, «камерной», залы, бледный, словно призрак снежного волка, вышел, чуть пошатнувшись, Реймонд Крайчек, и тенью подошел к инструменту. Гилберт поднял взгляд, но брат лишь качнул головой, оцепеневший, захваченный костлявыми руками седого прошлого.
– Она уже была мертва, – с трудом произнес Рей, и пианист лишь кивнул, закрывая глаза и не задавая больше вопросов.
Онемевшими пальцами последний наследник рода Крайчеков медленно покручивал обручальное кольцо казненного отца, что столько лет хранила у себя мать, веря, что Адам вернется.
Клавесин пел последнюю колыбельную некогда великой семье.
 


фантасмагория > Цитатник пользователяПерейти на страницу: « предыдущуюПредыдущая | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | следующуюСледующая »

читай на форуме:
:-[
8-|
Станцуй для меня стриптиз ща подожд...
пройди тесты:
P.S GG
Получится ли из вас ведущий...
читай в дневниках:
# 624
# 625
# 626

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх